Они скоро вернутся!
Отрывок из повести «Семья Пирожковых»*)
В. ПАНОВА
Дни идут.
Враг отбит; полчища аспидов откатились на запад; где-то за рубежами фашистской Германии сражаются теперь Павел, Александр и Катерина Пирожковы. Радио передает, что ни вечер, сталинские приказы о победах. Евдоким ходит веселый и добрый.
А переходящее знамя за третий квартал получит, по всему видать, не кузнечный цех, а механический; и Евдоким мрачнеет, почти озлобляется: очень обидно отдавать знамя, которое держали четыре года.
Наталья назначена помощником мастера цеха. Она теперь почти не уходит с завода: ночует в дежурке, завтрак и обед ей приносят в контору. Детей, Володю и Лену, она давно перевела к деду и бабке на улицу Кирова. Она похудела, стала как будто еще выше, в ее голосе и осанке новое выражение властности...
Дни идут.
В газете, в списке награжденных орденами, напечатано имя Пирожкова Александра Евдокимовича; очень возможно, что это Саша, но почему-то он сам ничего не пишет о награждении... А от Павла пришло письмо из госпиталя: ничего, мол, серьезного, рана неглубока, потерял порядочно крови, но ему сделали два вливания и он уже поправляется. Он просит не беспокоиться о нем, только писать почаще, а то вот от Клаши редко приходят письма... Тут Клавдия отводит глаза, а Евдокия вздыхает потихоньку: уже два раза приходил тут какой-то — в модном пальто, с черными усиками; ничего, приличный такой, вежливый,—встретив Евдокию в сенях, посторонился и поднял шляпу... Но Евдокия готова побожиться, что брови у него подбритые, как у женщины, и не понравился он ей, бог с ним!.. Она спросила Клавдию:
— По делу, что ль, приходил?
— По делу, — коротко ответила Клавдия, и весь день они потом не разговаривали — дулись друг на друга.
После этого красавец с подбритыми бровями больше не показывался; зато Клавдия совсем перестала бывать дома по вечерам.
А тут еще произошла большая неприятность. Евдокия не доглядела и Катину меховую горжетку побила моль. Катя думала сделать из этой горжетки воротничок и муфту, а моль проела три плешины на самых видных местах, и Евдокия ума не могла приложить, как написать Кате о таком несчастьи...
Клавдия пришла вечером, встала коленями на стул, прилегла на стол грудью и сказала:
— Ну, вот, я уезжаю...
— В командировку? — спросил Евдоким. Клавдия поднялась, вся вытянулась—вот-вот отделится от пола и полетит; достала портсигар, скрутила папироску:
— Нет, совсем... Дайте огонька, Евдоким Николаич.
Держа перед нею зажигалку, Евдоким переспросил:
— Как — совсем?
Евдокия замерла, с полотенцем и тарелкой в руках... Клавдия затянулась дымом.
— Так — приходится...
И заплакала:
— Я не виновата... Вечной любви не бывает... Он несчастный... Он из Литвы, у него немцы всех убили...
Евдоким сказал тихо:
— Ну, хорошо. Все-таки, не так же просто — нынче одного, завтра другого... Н,. полюбила. Допустим. А зачем обязательно уезжать? Обожди, вернется Паша, уж теперь недолго; обсудите между собой это дело, может. Паша тебе покажется лучше...
Клавдия зарыдала и захохотала— все сразу:
— Какой вы чудак, Евдоким Николаич... Что же тут обсуждать?
Старое чувство умерло... Он уезжает на родину, я еду с ним...
— Обожди — давай! — повысил голос Евдоким.
Но тут Клавдия взвизгнула:
— В конце-концов, я ему жена!
Старик задышал, встал и ушел в спальню. Евдокия сказала:
— А зачем он брови бреет? Несчастный, а брови бреет...
— Замолчите! — визгнула Клавдия,—Вы ничего не понимаете!
И убежала наверх, дробно стуча каблуками по лестнице. Евдокия сняла передник, обтерла руки, натянула свою старую плюшевую жакетку... Вышел Евдоким.
— Ты куда, Дуня?
— К Наталье. В завод
— Почто?
— Может, она ее уговорит...
— Сиди дома, но! — решил Евдоким,—Наталья об такое дело мараться не станет...
И прибавил, помолчав:
— Сама слыхала — жена она ему... этому...
Евдокия вздохнула и стала снимать жакетку.
В старой жестяной коробке от монпансье хранятся письма Павла, Кати и Саши. Каждое из этих писем Евдоким и Евдокия знают наизусть.
Вот письмо Саши:
«Милые папа и мама!
Вы спрашиваете, не меня ли представили к ордену. Да, это меня. Я сам долгое время сомневался, выйдет ли это. Я понимаю подвиг, как у Александра Матросова или капитана Гастелло, а я и ранен-то был один раз всего, и то— как? Даже в госпитале не был, наш доктор перевязал мне руку, дал рюмку спирта и велел пойти выспаться, только всего и лечения. Одни раз, правда, мы с ребятами ходили в береговую разведку и захватили языка, и он оказался какой-то важной птицей, но мы ведь этого не знали, он был без нашивок, и мы посчитали его за самого обыкновенного рядового фрица, так что это была чистая случайность. Так что я сам долгое время думал, что меня не утвердят, и потому не отвечал на ваше письмо. По сегодня я уже получил орден и могу ответить абсолютно точно. Это устроили довольно торжественно, капитан даже сказал речь, так что мы, которых награждали, прямо не знали, куда деваться. Милые папа и мама, не сердитесь, что я больше ничего не пишу, у нас сегодня по этому случаю маленькое гулянье, и ребята меня теребят. Я на-днях напишу, как только буду свободен. Горячо вас целую и обнимаю, а также Наташу и ее детей.
Любящий сын Александр Пирожков (орденоносец!!!!!)»
Письмо Кати:
«Милые папа и мама, до чего меня расстроило ваше письмо! Мне, конечно, жалко только Пашу, а что касается Клавдии, то и лучше, что она ушла: больно ненадолго хватило ее любви! Чорт с ней! Я бы на месте Паши не стала плакать! Но он, бедный, будет страдать, я знаю, потому что он ее безумно любит! Папа и мама! Вы мне обязательно пишите, как он реагирует! Мамочка! Отнеси Анне Калистратовне мое белое платье, что разорвалось на спине, и пусть она мне сделает из него блузку, к костюму, понимаете? Желательно помоднее, только я не знаю, как теперь носят. Гоним немцев в хвост и в гриву. Показываем им «блицкриг». Да вы по сводкам знаете. Попросите Анну Калистратовну, чтобы не очень копалась. Эта блузка может мне понадобиться очень скоро. Целую вас крепко-крепко, папа, мама, Наташа, Володя и Леночка. Кланяйтесь всем знакомым девочкам. Пишите как можно чаще и подробнее.
Ваша Катя.
Уверена, что вы ей ничего не сказали! Жалко! На мой характер —уж я бы ей отпела! Я бы все ей сказала, что думаю о ней!».
Письмо Павла:
«Мои дорогие.
Спасибо за сердечные письма. Я уже совершенно здоров и возвращаюсь в строй. Пришлю новый адрес и вы пишите. Самочувствие у меня хорошее, не беспокойтесь обо мне. Горячо вас целую.
Павел».
...И о Клавдии—ни слова, как будто не было ее...
Вечером в субботу приходит Наталья.
Нахмуренная, со сжатыми губами, она приносит воду на коромысле, топит баню, купает детей,—все быстро, молча; потом сама купается и выходит повеселевшая, румяная, в красивом халате, целует детей и говорит:
— Десять лет усталости с себя смыла...
Дети сидят на лежанке и болтают босыми ногами. Наталья укладывает их и по узкой лесенке с крутыми ступенями поднимается наверх. С тех пор, как уехала Клавдия, там никто не, живет. На стене висят рисунки Павла. На одном пейзаже, в нижнем углу, написано мелко: «Клаше, любимой, в день 20.IV.40 г.»—и кроме этой надписи ничто здесь не напоминает о Клавдии и ее любви. Забрала все, до нитки; только этот пейзажик дареный, с посвящением, видно, некуда было сунуть. Негодяйка.» Наталья зажигает лампу и садится писать письма: мужу и брату Павлу. После от’езда Клавдии она пишет Павлу каждую субботу. Ни слова о негодяйке, ни слова об усталости, о том, как трудна жизнь: написать о детях, о муже, о заводе, о том, что пишут Катя и Саша; о том, что скоро, скоро конец войне, несчастьям, разлукам...
Воскресным утром Наталья и Евдокия идут на рынок. Там людно, молочницы и торговцы сладостями зазывают покупателей, певцы поют о громах победы, о верности жен и геройстве мужей, гадатели предсказывают будущее. Евдокия любит гадать, она уже не раз пытала судьбу и на картах, и на бобах, и в таинственных книгах, по которым гадают плутоватые слепцы, — но при Наталье ей совестно, и она делает вид, что занята только покупками.
Вернувшись, они топят печь и садятся завтракать впятером—старики, Наталья и дети. Не по воскресному просторно за большим столом, пусто в пирожковском доме! Но белы, как снег, занавески, пышно цветут Катины цветы; в полном порядке все—словно только что вышли молодые хозяева и вот-вот войдут опять. В чистой рубахе сидит отдыхая, на прежнем своем месте Евдоким. С прежней ленивой манерой движется между печью и столом Евдокия. Прямая, красивая, с ниточками седины в гладко причесанных волосах, сидит за столом Наталья, строго присматривая за детьми—чтоб не толкались, не вскакивали, чтобы правильно держали ложку...
— Уж ты их муштруешь, как солдат,—говорит Евдокия.—Когда ж ребятам и повольничать, как не в эти годы.
— Оставь, мама, свое баловство, —говорит Наталья.—Они и есть солдаты. Мы все сейчас солдаты.
Володя поджимает ноги под стул и делает строгое лицо...
— А ты не помнишь, Дуня, — спрашивает Евдоким,—от какого числа было последнее Катино письмо: от шестнадцатого аль от семнадцатого?
Он отлично знает, что письмо от шестнадцатого, но он обязательно заспорит с женой, чтобы, придравшись к случаю, достать письмо из жестяной коробки и в десятый раз прочитать его вслух. И с тихой улыбкой, неподвижно глядя куда-то далеко-далеко—в дальние поля, куда ушла дочь,—будет слушать Евдокия, и с нежностью задумается о сестре суровая Наталья, и затихнет мальчик Володя, с горящими глазами думая о танках, битвах и о таинственной тете Кате—что-то она делает сейчас?..
Почтальон идет! — кричит Лена, глядя в окно.
— Но, но, давай!—кричит Евдоким.
— Господи, матушки! — говорит Евдокия. И все, роняя стулья и толкаясь, бегут в сени...
Девушка-почтальон, низенькая, толстая и рябая, роется в сумке и достает два письма.
От Кати и Николая,—говорит Евдоким.
Зайди,—говорит Евдокия почтальону,—Зайди, поешь горячего, вишь, отсырела вся...
Некогда мне, — отвечает почтальон.
И идет дальше скорыми шагами в своих грубых мужских ботинках, зашнурованных веревочкой. Идет во всякую погоду по Улице Кирова девушка-почтальон с полной сумкой фронтовых писем и стучится в окна, как судьба.
*) Подготовляется к изданию Молотовским областным издательством.